Коллекционер Роман Бабичев ответил на вопрос о цифровизации, и я поняла, какая пропасть между нашими поколениями

Я побывала на Антикварном салоне на дискуссии «Восход российского коллекционирования: от закрытых коллекций до частных и государственных музеев». Помимо Михаила Борисовича Пиотровского, которому не чужд прогресс, в дискуссии приняли участие Михаил Карисалов (Сибур), Михаил Суслов, Семен Голубев (Адамант), Роман Бабичев, Валерий Дудаков, Михаил Перченко и другие. Сидя в зале и слушая их рассказы о своих коллекциях, я с почти физической ясностью ощутила глубину разрыва между нашими поколениями – доцифрового и цифрового. Это не просто разница в возрасте или вкусах, это фундаментальное отличие в подходах к собирательству, в понимании ценности объекта, в самой философии владения. Чтобы эта разница стала понятна, мне придется начать с себя, с моего поколения, чье становление пришлось на эпоху великого перелома.

Мое детство и школьные годы пришлись на девяностые (в 1991 – в 1й класс). Я не собирала ни фантики, ни спичечные коробки, ни постеры. У меня не было времени на это. Пять дней в неделю я занималась хореографией, после школы ходила к репетиторам по английскому и математике. А еще, что было ключевым отличием, в начальной школе у меня уже был персональный компьютер с выходом в интернет. Это был портал в другой мир, который поглощал внимание целиком. Коллекционирование в его традиционном, тактильном понимании казалось архаичным, бессмысленным занятием. Мир был стремительным, а мое окружение не было сосредоточено накопление артефактов. Мой путь к коллекционированию, если его можно так назвать, оказался абсолютно иным.

Моя коллекция книг появилась не как результат страсти к собирательству, а как следствие прагматичной потребности. Я люблю читать, и в свободное время, которого всегда не хватает, я предпочитаю делать это с красивыми, редкими изданиями. Работая в сфере искусства, я естественным образом окружила себя качественными альбомами и каталогами. Это мой способ отдохнуть от бесконечного потока digital-проектов, уведомлений и PR-шума, сознательное бегство в тишину, в аналоговый оазис. Это прагматичный, почти утилитарный подход к коллекции: она служит конкретной цели.

Еще более прагматичным и циничным был мой подход к цифровому искусству. Массовая покупка NFT в 2020 стала для участников нашей команды не духовным поиском, а эстетическим выбором и частью PR-кампании для запуска нашего первого NFT-приложения. Это был расчетливый ход, безжалостный троллинг инвесторов, которые вложили средства в наших конкурентов, пока мы дорабатывали свой продукт. Те самые конкуренты и их инвесторы тратили огромные бюджеты на пиар и рекламу, позиционируя NFT-платформы как новые демократичные пространства, где можно недорого приобрести работы звезд современного искусства. Мы этим и пользовались. Мы скупали всё, что было на виду, везде, где это вызывало резонанс. А затем выпускали провокационные пресс-релизы, хайповали в венчурной среде, перетягивая медийное внимание и инвестиционный интерес на наши собственные проекты. И это сработало. Бинго! Новости выходили с такими заголовками: The company ArtCollecting has become the new owner of the tokens… (вместо Platform XXX issued tokens…) Наши проекты были успешно запущены. Коллекция NFT у меня осталась, я не занимаюсь их перепродажей или спекуляциями, но я продолжаю использовать этот хайп как инструмент. Во время конфколлов у меня на фоне в кабинете обязательно демонстрируется работа цифрового художника, которого какая-нибудь известная галерея представляла на Art Basel, впрочем, как и во время живых переговоров в переговорной комнате. Гости неизменно обращают на это внимание, фотографируются, чекинятся. Хайп продолжается. Но цифровое искусство стало для меня не просто эффективным инструментом. В ноябрьской Москве оно радует глаз, как Солнце, и приносит эстетическое удовольствие.

Мотивы коллекционеров старшего поколения, тех, что сидели на сцене, оказались принципиально иными. Их подход, даже если они сосредоточены исключительно на том, что им нравится, более консервативен и, я бы сказала, более человечен. Они рассуждают о судьбе своих собраний. Кто-то хочет передать их музеям, кто-то – оставить у себя. Кто-то уже передал и теперь с волнением интересуется, будут ли эти работы когда-нибудь выставлены, увидит ли их кто-нибудь, кроме хранителей в запасниках. В их речах не было ни слова о хайпе, о возврате на инвестиции, о ROI, как это любят обсуждать мои сверстники, прагматики. Слишком много различий: иное поколение, иной бэкграунд, иные ментальные и социальные паттерны.

Вот, например, Роман Бабичев. Как он рассказал, у него есть сайт его коллекции, который он сравнивает с каталогом-резоне. Сам по себе этот факт уже показывает движение навстречу цифровой эпохе. Однако он, судя по его выступлению, не видит смысла в токенизации искусства, а NFT, вероятно, воспринимает исключительно как спекулятивный актив, лишенный какой-либо культурной ценности. Его аргументацию о цифровизации можно найти и послушать на каналах Антикварного салона. Наше же поколение относится к цифровизации иначе. Для нас это не просто выложить отсканированные картинки на сайт, создав некий виртуальный фотоальбом. Если уж это каталог-резоне, то он должен подразумевать верификацию каждой фотографии и каждого описания. Это и заверение электронно-цифровыми подписями – собственника, эксперта, а если художник жив, то и его личная цифровая подпись. Это и записи на блокчейне, фиксирующие каждый шаг жизни артефакта. То есть создание полноценного, не подлежащего фальсификации цифрового паспорта произведения искусства.

Тема электронных подписей для меня вообще отдельная. Я уже не подписываю документы на бумажных носителях, поскольку электронную подпись подделать невозможно, в отличие от рукописной. Однако представители старшего поколения часто хотят видеть именно бумагу, ощущать ее вес. Мне не раз приносили на бумажных носителях экспертные заключения, датированные еще двухтысячными годами, от каких-то авторитетов тех лет, и искренне недоумевали, почему я отказываюсь принимать эти документы всерьез. В эпоху тотальной цифровизации и доступности информации Google Lens может рассказать о произведении искусства порой куда больше, чем авторитетный эксперт, годами создававший себе репутацию в узких кругах. Я сама с помощью этого инструмента обнаружила настоящего автора одного пейзажа, которого авторитеты атрибутировали как работу Валентина Серова. Оказалось, что это был советский художник из Уфы, который ни о чем не подозревал и спокойно публиковал фотографии своих работ под своим настоящим именем. В цифровую эпоху подобные открытия в поисковых системах – Гугле или Яндексе – становятся рядовыми событиями. А мы в своей работе уже идем дальше, разрабатывая ИИ-инструменты, которые используют другие, более сложные алгоритмы и копают глубже, поскольку изначально заточены именно под анализ искусства. Чем дальше движется процесс оцифровки всего мирового культурного наследия, тем больше таких разоблачений и открытий будет происходить.

Еще один примечательный момент, который ярко высвечивает разницу поколений, это отношение к благотворительности и меценатству. Forbes-listed предприниматели старшего поколения выглядят со стороны гораздо более альтруистичными. Их риторика наполнена высокими понятиями: польза, которую они хотят принести музеям, забота о культурном наследии, долг перед обществом. Наше поколение прагматиков, еще не достигшее вершин Forbes, тоже участвует в благотворительных проектах и поддерживает музеи. Я, например, не раз помогала с экспертизой, профессиональной фотосъемкой, сложной оцифровкой. Однако в таких случаях мы, в отличие от старших коллег, хотим видеть четкую PR-отдачу и не намерены оставаться в тени. И далеко не всегда музейные институции оказываются способны эту отдачу обеспечить. Риторика, построенная на ROI, метриках и медийном весе, им непонятна и даже чужда, как и сама идея извлечения профита – будь то медийного капитала или социального, выраженного в нетворкинге. Но если отойти от институций и вернуться к старшему поколению, то их подход проявляется даже в самых простых взаимодействиях. Было время, когда я приглашала некоторых из них присоединиться к нашей цифровой платформе. Реакция была абсолютно предсказуемой и показательной: вместо того чтобы просто зарегистрироваться на сайте и посмотреть демо-версию, меня приглашали на личные встречи, запрашивали развернутые презентации на бумаге, начинали пробивать меня через общих знакомых, выстраивая длинную цепочку социальных пруфов. Если я не доверяю устаревшим экспертным заключениям и проверяю данные с помощью новейших алгоритмов, то старшее поколение коллекционеров ищет подтверждения в социальных связях. Если один уважаемый человек скажет, что я надежный партнер, то и другой, возможно, подумает и согласится. Между тем в digital-среде, за пределами этого традиционного мира искусства, я успеваю закрыть пять-шесть крупных сделок, пока они только собирают референсы и запрашивают рекомендации. И тут закономерно встает вопрос: а на что продуктивнее тратить время? Этот же вопрос о продуктивности и адекватной оценке времени и экспертизы вставал и раньше, причем в довольно курьезных обстоятельствах. Один из известных коллекционеров, которого не было среди участников той дискуссии, позвонил мне как-то летом с просьбой срочно провести экспертизу ввезенных им в Россию произведений XIX века. Лето – всегда горячий сезон, расписание расписано по минутам. Я назвала свою цену за срочную работу. Коллекционер проникся искренним возмущением и пригрозил, что утопит меня в том самом высшем обществе, от рекомендаций которого так зависит его круг, если я не соглашусь приехать и сделать все именно за ту сумму, которую он считал приемлемой. Мне оставалось только извиниться и вежливо объяснить: к сожалению, не могу. Сегодня у меня запланирована вечерняя вечеринка. Этот короткий диалог стал для меня символом того, как по-разному мы воспринимаем ценность времени, экспертизы и самих социальных связей. Для него угроза изгнания из «высшего общества» была весомым аргументом. Для меня же приоритетом было соблюдение профессиональных границ и собственного расписания, в котором деловая встреча и личное событие имели четко отведенное место.

Старшее поколение нуждается в авторитетах, в фигурах, чье слово является истиной в последней инстанции. Мы же, поколение цифры, нуждаемся в проверенных, верифицируемых данных. Система доверия в нашем мире выстраивается принципиально иначе – не вокруг имен и репутаций, а вокруг алгоритмов, блокчейн-записей и открытых баз данных. Мы менее доверчивы и, возможно, более прагматичны. И в этом фундаментальном различии кроется не просто смена привычек, а смена всей парадигмы того, что значит – собирать, владеть и сохранять.