Малевич: «архитектоны» и «планиты»
Отрывок из четвёртой электронной книги ArtCollecting, доступной подписчикам и членам клуба, — Утопии и антиутопии. От «Города Солнца» Кампанеллы до сити-стейтов в постапокалипсисе.
Казимир Малевич, известный преимущественно как основоположник супрематизма и автор «Черного квадрата», в поздний период своего творчества обратился к архитектурным экспериментам, значение которых выходит далеко за пределы истории искусства. Архитектоны и планиты, созданные им в 1920-е годы, представляют собой интересный феномен: это не проекты реальных зданий, не утопические фантазии в духе Леду и не абстрактные композиции в духе раннего супрематизма. Малевич создает новую дисциплину, промежуточную между живописью, скульптурой и архитектурой, и наполняет ее философским содержанием, которое сам обозначал как «архитектуру как чистый беспредметный факт».
Архитектоны — это гипсовые или деревянные модели, представляющие собой комбинации прямоугольных объемов, вертикальных и горизонтальных пластин, нависающих блоков, уступов и контрфорсов. Они лишены каких-либо признаков утилитарной функции: нет окон, дверей, лестниц, кровель. Нет масштаба, привязывающего эти формы к человеческому телу. Нет ордера, колонн, антаблементов — всего классического арсенала, которым пользовалась ренессансная и неоклассическая утопия. Архитектоны не стоят на земле, они парят в нейтральном пространстве белого фона, наследуя беспредметной плоскости супрематических полотен. Однако, в отличие от живописи, они обладают физической объемностью, их можно обойти, рассмотреть с разных сторон, ощутить тяжесть гипса. Малевич переводит супрематизм из двухмерной оптики в трехмерную тактильность.
Планиты представляют собой более раннюю и менее геометрически строгую стадию тех же исканий. Они напоминают горизонтальные проекции неких городов будущего, развернутые в плане, но сохраняющие супрематическую свободу от симметрии и регулярности. Если архитектоны вертикальны и тяготеют к башенным композициям, то планиты горизонтальны и разомкнуты в окружающее пространство. Некоторые исследователи, в частности Александр Шатских, видят в планитах влияние идей футуристической архитектуры Антонио Сант-Элиа, другие — предвосхищение деструктурированных планов постмодернистской архитектуры. Сам Малевич не оставил однозначного истолкования различий между этими двумя сериями, что порождает множественность интерпретаций.
Философская программа Малевича в отношении архитектуры изложена в его текстах середины 1920-х годов, особенно в статьях «Архитектура как пощечина бетону и железу» и «Супрематический ордер». Здесь Малевич формулирует радикальный тезис: вся предшествующая архитектура была несвободна, поскольку служила внешним целям — религии, государству, комфорту, экономике. Храм обслуживал культ, дворец — власть, жилой дом — потребность в убежище. Супрематическая архитектура, напротив, должна быть освобождена от служения. Она не обязана быть удобной, полезной, экономичной, конструктивно оправданной. Ее единственное назначение — являть чистую форму, геометрическое отношение, ритм масс и пустот. Малевич переворачивает просветительский функционализм Леду: не форма должна выражать функцию, но функция должна быть упразднена ради формы.
Этот антиутилитаризм сближает Малевича с платоновской традицией, где идеальные геометрические тела существуют в умопостигаемом мире, не загрязненном материей и потребностью. Однако Малевич не платоник в строгом смысле: его идеальные формы не вечны, они рождены историческим моментом освобождения, их появление знаменует не возвращение к истоку, но прорыв в беспредметность. Супрематическая архитектура есть архитектура после конца истории, после отмены экономического детерминизма, после преодоления гравитации. Архитектоны — это модели мира, каким он мог бы стать, если бы человечество окончательно порвало с утилитарным сознанием. В этом смысле Малевич является самым радикальным утопистом в истории архитектурной мысли: он не просто предлагает новый стиль или новый план города, он предлагает новую онтологию.
Отношение Малевича к классическому архитектурному наследию глубоко амбивалентно. С одной стороны, он декларирует полный разрыв с историей, необходимость начать с нуля, с чистого листа. С другой стороны, архитектоны обнаруживают очевидные реминисценции античной ордерной системы — пилоны, архитравы, триглифы, мутулы прочитываются в их абстрагированных объемах. Малевич не копирует античность, но переосмысливает ее как язык первичных геометрических отношений, очищенных от нарративного и символического содержания. Его архитектоны — это дорические храмы, освобожденные от необходимости нести перекрытие и защищать целлу; это ренессансные палаццо, избавленные от жильцов и парадных зал. Классика становится беспредметной, обнажает свою формальную структуру, существующую независимо от культурного контекста.
В контексте советской архитектурной дискуссии 1920-х годов позиция Малевича была маргинальной и вызывала критику с разных сторон. Конструктивисты, группировавшиеся вокруг ОСА и журнала «Современная архитектура», упрекали Малевича в отрыве от социальной реальности, в бесполезности его экспериментов для рабочего класса, в эстетстве. Моисей Гинзбург требовал от архитектуры «функционального метода», Алексей Ган настаивал на «конструкции как партийной линии». Малевич отвечал на эту критику с нескрываемым презрением: он видел в конструктивизме лишь новый вариант прикладничества, архитектуру-служанку, сменившую господина — вместо царя и Бога пришел быт. Рационалисты, группировавшиеся вокруг Владимира Кринского и Николая Ладовского, были ближе Малевичу в своей ориентации на психофизиологию восприятия, но и они ориентировались на конечную реализацию проектов, на полезность для общества. Малевич оставался в полной изоляции, поддерживаемый лишь узким кругом учеников УНОВИСа.
Показательно, что архитектоны не предназначались для строительства. Малевич не делал чертежей с размерами, не рассчитывал конструкций, не подбирал материалов. Его модели выполнены из гипса — хрупкого, недолговечного материала, лишенного тектонической выразительности. Они не могут быть увеличены до масштаба здания без фундаментальной переработки, поскольку не учитывают сил тяжести, ветровых нагрузок, сейсмики. Малевич сознательно отказывается от инженерной проблематики, оставляя ее «специалистам» в уничижительном смысле этого слова. Его архитектура есть чистое искусство, живопись, вышедшая в третье измерение, но не претендующая на строительную реализацию. Этот жест принципиален: утопия Малевича неосуществима по определению, ее ценность не в проекции в будущее, а в присутствии в настоящем как радикальной альтернативы всему существующему.
Философское измерение архитектонов раскрывается в их отношении к категории времени. Классическая утопия всегда обращена в будущее; она говорит о том, что будет, должно быть, может быть реализовано при определенных усилиях. Архитектоны лишены темпорального вектора. Они не описывают будущее и не критикуют настоящее; они просто есть, существуют в пространстве мастерской, доступные созерцанию. Это утопия, ставшая фактом, но фактом искусства, а не социальной жизни. Николай Харджиев, близкий кругу Малевича, называл архитектоны «иконами супрематической религии». Действительно, к ним применимы категории культа, а не проектирования: они требуют не строительства, но почитания; не реализации, но интерпретации.
После отъезда Малевича в Киев в конце 1920-х годов и последующего ареста, травли, вынужденного возвращения к фигуративной живописи работа над архитектонами практически прекратилась. Сохранившиеся модели были переданы учениками в музеи, некоторые утрачены. Однако идеи Малевича не исчезли; они были восприняты и переработаны архитекторами второй волны авангарда, такими как Иван Леонидов. Леонидовский проект Института Ленина, с его консольными объемами, геометрической чистотой, отрывом от земли, является прямым наследником супрематической архитектуры, хотя и адаптированным к строительным возможностям и идеологическим требованиям своего времени. Лазарь Лисицкий, ученик и соратник Малевича, трансформировал супрематическую объемно-пространственную композицию в язык «проунов», оказавших огромное влияние на европейский конструктивизм и Баухаус.
Западная архитектурная критика открыла Малевича относительно поздно, в 1960-е годы, в контексте пересмотра модернистского канона. Архитекторы-метаболисты в Японии, группа «Аркигрэм» в Англии, Ханс Холляйн в Австрии увидели в архитектонах предвосхищение своих собственных поисков формы, освобожденной от функции. Постмодернистская теория архитектуры, с ее интересом к семиотике и автономии архитектурной формы, активно цитировала Малевича как предшественника. Чарльз Дженкс включал архитектоны в генеалогию «радикальной архитектуры». В постсоветской России интерес к архитектурному наследию Малевича приобрел почти культовый характер, хотя часто ограничивался стилизацией и коммерческим цитированием.
Критическое прочтение архитектонов невозможно без учета их утопического контекста. Малевич был современником Великой русской революции и разделял с ней пафос тотального обновления. Его беспредметная архитектура — не бегство от реальности, но попытка создать реальность высшего порядка, альтернативную как дореволюционной эклектике, так и раннесоветскому технократизму. В этом смысле архитектоны столь же политичны, сколь и эстетичны. Они утверждают право художника на автономное творчество, не редуцируемое ни к обслуживанию государства, ни к удовлетворению массовых потребностей. В эпоху, когда искусство все настойчивее призывали «выйти на улицу», «слиться с производством», «стать вещью», Малевич упорно сохранял дистанцию, настаивая на том, что искусство говорит на собственном языке и не обязано быть понятным.
Сегодня архитектоны хранятся в Русском музее, Третьяковской галерее, Стеделийк-музее в Амстердаме и других собраниях. Они воспринимаются зрителями как скульптура, как исторический артефакт, как музейный экспонат. Их первоначальный эпатирующий заряд, их утопическая претензия, их философская дерзость — все это ушло в тень, поглощено институциональным контекстом. Однако при встрече с подлинником, обходя вокруг белого гипсового объема, ощущая его физическое присутствие, невозможно полностью освободиться от вопроса, который задавал сам Малевич: «Почему архитектура должна быть домом?» Этот вопрос остается открытым, и в этой открытости — главное наследие супрематической архитектуры.
Комментарии